Марлин просчитывала эти цифры три года. Не потому что ей нужно было их просчитывать — цифры были простыми, чистыми, с такой арифметикой справился бы ребёнок — а потому что она продолжала надеяться, что где-то допустила ошибку. Ошибки не было. Одна жизнь ради миллионов — это уравнение, которое становится сложным только если заранее решить, что эта одна жизнь — неправильная переменная.

Элли принесли к ней младенцем, или около того. Детали договора — не то, о чём Марлин думала часто, потому что размышления о них вели в места, которые не были полезны. Важно было то, что она наблюдала, как девочка росла, с расстояния — осторожного, выверенного, профессионально выдержанного. Важно было то, что Элли называла её Марлин, а не иначе. Важно было то, что своё решение она уже приняла — ещё до того, как слово «лекарство» вошло в расчёт.

Светлякам нужна была победа. Она была нужна всегда, но за последние восемнадцать месяцев нужда приобрела срочность, начавшую с некоторых углов выглядеть как отчаяние. Солт-Лейк-Сити должен был стать победой. Больница должна была стать победой. И в каком-то смысле так и было — хирург был уверен, иммунный ответ был понят, процедура была прямолинейной. Только одна вещь стояла между Светляками и миром, за который они воевали с тех пор, как большинство их членов были ещё слишком молоды, чтобы помнить потерянный мир.

Марлин подписала приказ так же, как подписывала каждый приказ: не дрогнув, потому что дрогнуть — это роскошь, которой у командиров нет. Она передала бумагу хирургу, подошла к окну и посмотрела на паркинг внизу, где трое вооружённых охранников меняли смены вокруг грузовика, и подумала: вот что такое командование. Умение подписать бумагу, подойти к окну и не думать о том, что эта бумага означает для четырнадцати лет, которые ей предшествовали.