Ферма, куда Элли его дотащила, была чужой жизнью. Фотографии всё ещё висели на стенах, детский рисунок был прикноплен над камином гвоздём, который кто-то вбил с намерением. Джоэл лежал на полу чужого тепла и истекал кровью в доски, ни о чём особенном не думая — единственная милость, которую его тело ещё могло ему предложить.

В бок вошла арматура. Он переживал и худшее. Он не мог вспомнить, что именно было хуже, но был уверен — такое было, а уверенность оставалась единственной доступной ему формой оптимизма. Элли перевязала рану тем, что нашла. Без инструкций, без практики, не спрашивая, хочет ли он этого. Именно к этому он всё возвращался: она не спросила.

За окном шёл первый настоящий снег в этом сезону. Не серая слякоть, которая сходила за снег в первые месяцы, а настоящий снег — такой, в который Сара когда-то бежала босиком, прежде чем кто-то успевал её остановить. Такой, что прилипает к ресницам и на миг делает мир простительным. Джоэл смотрел на него через треснувшее стекло и пытался вспомнить, когда последний раз позволял чему-то так ощущаться.

Двадцать лет. Двадцать лет он не отвечал за того, кто сам ещё не умел отвечать за себя. Он избегал этого намеренно, последовательно, с той же осторожностью, с какой принимал каждое решение, удерживавшее его в движении вперёд, а не вбок. И теперь снаружи в холоде была четырнадцатилетняя девочка, которая охотилась на ужин и удерживала его в живых одним только отказом принять иной исход. Он был должен ей долг, с которым не соглашался, и этот долг уже был слишком тяжёл, чтобы от него избавиться.