Кордицепс начал умирать на третий год. Не везде сразу — это была медленная рецессия, грибковый прилив, отступающий от берегов, которые он удерживал два десятилетия. Ни у кого не было хорошего объяснения. Ведущая теория среди выживших учёных гласила об истощении питательных веществ: грибок потребил всё, до чего мог дотянуться, и теперь отступал к более плотным популяциям. Практический эффект был одинаков в любом случае. Мёртвые перестали превращаться. Уже превратившиеся начали гнить на месте.

Клементине было двадцать три, когда началась Тишина, и двадцать шесть, когда она перестала считать годы таким образом. К востоку от Веллингтона было поселение — человек шестьдесят в укреплённом фермерском комплексе, — которое начало звонить ей, когда что-то шло не так. Не потому что у неё была какая-то особая власть. Потому что она пережила то, чего не пережили окружающие — а выживание на третий год Тишины стало собственного рода мандатом.

Проблемы, с которыми ей звонили, больше не были проблемами с ходячими. Ходячие теперь были задачей технического обслуживания — их зачищали по расписанию, как расчищают кустарник. Проблемы были теми, что у апокалипсиса всегда были под поверхностью: кому достанется лекарство, кто принимает решения, что происходит, когда человек, принимающий решения, оказывается неправ. Эй-Джею исполнилось пятнадцать в феврале, и он тихо становился кем-то, кого Клементина не совсем узнавала.

Радиозвонок, изменивший всё, поступил в вторник в марте — из поселения в трёх днях ходьбы к северу. Они нашли кое-что в офисном здании, которое разбирали на материалы: серверную комнату, ещё работающую на генераторе, который каким-то образом пережил всё вокруг. Они не знали, что делают серверы. На экране входа они нашли имя, которое один из их членов узнал. Они хотели знать, узнает ли его Клементина тоже.