Кассета — Sony HF-90, девяностоминутная чистая лента в треснутом пластиковом корпусе. Клементина перемещала её двадцать семь раз. Она знает это число, потому что начала считать, когда ей было двенадцать — в год, когда она едва не потеряла её, переходя затопленный мост к востоку от Ричмонда, — и с тех пор продолжает считать. Она лежит в левом внутреннем кармане той сумки, которую она носит в данный момент. Она никогда не клала её в другое место.

Ли записал кассету в школе Кроуфорда, за час до того, как всё пошло не так. Он нашёл рабочий магнитофон в музыкальном классе — кассетную деку, оставленную кем-то на полке, батарейки ещё живые, чистые кассеты ещё в коробке. У него было сорок минут до того, как нужно было быть в другом месте. Он использовал тридцать восемь из них. Клементина не знает, что он сказал. Она вывела часть этого из контекста — из веса тишин, которые он оставлял в других разговорах, из вещей, которые он начинал говорить и не говорил.

Она почти включала её семь раз. Первый раз — в автодоме, ночью после Саванны, когда ей было девять лет, она была одна, и кассета была единственным, что у неё от него осталось. Она держала магнитофон два часа с большим пальцем на кнопке воспроизведения. Она не нажала. Она сказала себе, что ждёт, пока станет старше и лучше поймёт. Она говорит себе версии этого семнадцать лет.

Причина, по которой она не включила её, — не совсем горе, и не страх того, что она может услышать. Это нечто более точное, чем любое из этих двух: расчёт, который она ведёт с девяти лет, и он таков: кассета — последнее место, где Ли ещё существует. Воспроизведение тратит его. Пока она не воспроизведена, он всё ещё на полуслове. Она не уверена, что готова к тому, чтобы он закончил.